ЛИТЕРАТУРНЫЕ СТРАНИЦЫ: ЧУВАШСКИЙ ПРАЗНИК УЯВ В РАБОТЕ ГАРИНА — МИХАЙЛОВСКОГО Никола́й Гео́ргиевич Га́рин-Михайло́вский 1852- 1906 — русский инженер, писатель и путешественник. Его имение находилось в селе Гундоровка, Сергиевского района. К личности и судьбе этого замечательного человека мы еще вернемся. А сейчас позволим себе опубликовать отрывок из его произведения «В сутолоке провинциальной жизни» 1886--1896, который иллюстрирует обрядовую часть чувашского праздника «Уяв». Место действия — Оренбургская губерния недалеко от Аксаково.
Я как-то вскоре после сева ездил к ним и попал случайно на их праздник весны — Уяв, в честь Тура и молодой богини, дочери доброго и великого бога Тура. Этот праздник весны, этот языческий культ Венеры, эти люди довладимирского периода, в их национальных костюмах, так ярко запечатлелись в моей памяти. Я, не заезжая тогда в село, поехал прямо к лугу, где происходило празднество. О страшных картинах зимы не было больше и помину: теперь было тепло, грело солнце, сверкала речка; паровые поля за отсутствием скотины, как ковром, покрылись желтыми, белыми, синими цветами. От этих цветов пахло нежным ароматом. На веселом лугу кружился хоровод из молодых девушек и парней. При приближении моего экипажа толпа сперва бросилась было врассыпную, но меня узнал старик чуваш, переводчик, и остановившись, хотя и не совсем уверенно, но ждал меня. Отбежав поодаль, остановилась и остальная толпа. — Думали была чиновник какая,— снисходительно приветствовал меня старик. — А если и чиновник,— пренебрежительно огрызнулся с козел Владимир,— так он съест, что ли? То-то зайцы… — Ну зайца, — сказал старик,— нынче чувашка не зайца: кто хочешь приезжай… — А сами от кого хочешь лыжи так и навастривают… Я смотрел на девушек, все еще стоявших вдали. На них были надеты род белых длинных рубах, обшитых красным кумачом, перепоясанных красными поясами, сзади спускался род хвостов, а на голове были оригинальные уборы: металлические шапочки вроде тех, что носили древние воины времен Владимира, с острой шишечкой на макушке; на грудь, вдоль щек, от шапочки падали длинные застежки, все обшитые мелкой и крупной серебряной монетой. В этом наряде молодые лица девушек выглядели свежо, оригинально и сказочно. — Что, эти шапочки можно купить?— спросил я. — Нет, купить нельзя, смотреть можно. И разговорившийся со мной старик ушел к девушкам и, очевидно, стал уговаривать их подойти ближе. Они не сразу подошли, но, наконец, согласились. Я смотрел, как они подходили: уверенно, плавно, спокойно. — Смотри,— сказал мне старик. Подойдя, девушки взялись за руки, составили большой круг и начали петь: это было такое оригинальное и пение и зрелище, какого я никогда не видал. То есть видел на сцене, в балете, в опере. Но это не был ни балет, ни опера, а жизнь. Большой круг плавно и медленно двигался; девушки шли в пол-оборота, одна за спиной у другой. Один шаг они делали большой, останавливались и тихо придвигали другую ногу. На сцене это показалось бы, может быть, выдумкой — здесь же был естественен и непередаваемо красив этот хоровод молодых весталок. Они смотрели перед собой и пели. — О чем поют они? — Без слов поют,— отвечал нервно старик,— так будут петь они, когда после смерти пойдут к Туре. Они будут смотреть прямо в глаза и на голос пойдут… Человек бедный, нет ничего, много грехов… Только на голос, на один голос, без слов пойдут, чтоб простил великий добрый Тура… Девушки пели, а старик переводчик, он же и жрец, говорил мне: — Бедные чуваши мы, живем, как можем. Великий Тура весну дал нам, а дочка его нам свадьбы правит. Так и живем мы: пашем землю, круглый год работаем, а весна придет, опять веселимся. Мы любим землю. От нас обиды никому нет. Мы всё весело делаем: работаем, празднуем, а смерть придет — умираем. Так мы живем. А эту вот песню только раз в год весной можно петь: больше нельзя, грех. Старик говорил, а я слушал. Иногда громче поднималась песнь среди аромата полей и улетала в небо, сливаясь там с песней жаворонка, нежная тихая песнь о промчавшемся… Что оперы, что романсы?! Разве передадут они этот аромат вечно молодой весны и нежной тоски о проносящихся веках? Разве передадут они эту песнь народа, две тысячи лет сквозь всю ломку пронесшего с собой яркий образ прежней жизни? Разве можно выдумать такую песнь? Девушки, кончив, смотрели на меня, охваченные своей песней. К одной, у которой глаза горели таким сильным огнем, а щеки от контраста с серым металлом ее каски были еще румянее и вся она была ярким сочетанием мира и войны, покоя и возбуждения, огня и холода, подошел стройный парень с черными большими глазами, тоже в белой, но короткой рубахе, тоже обшитой кумачом. Мужчины чуваши мелкорослы и плюгавы, и красивый парень рельефно выделялся. — Это мой внук Зораиб; вечером он возьмет ее в жены себе. А это мой второй внук Зораб. Зораб был моложе Зораиба и обещал из себя в будущем типичную плюгавую фигуру растрепанного, взвинченного, с виду вечно пьяного, но всегда веселого, благодушного чуваша, который вместе с двадцатью такими же будут сперва убегать от нового лица, а потом усердно наперерыв бросятся выпрягать или запрягать ему лошадей, крича благим матом, без толку суетясь, на все вопросы, как их зовут, расторопно отвечая единственное знакомое русское слово: — Иван! Я вынул деньги и отдал их невесте Зораиба. Глаза старика сверкнули, и он что-то оживленно заговорил. Девушки весело, снисходительно слушали его и, переглянувшись, взялись опять за руки. Когда образовался круг, две, разорвав его, отвели каждая в свою сторону концы круга, и все сразу опустились на землю. Они не то встали на колени, не то сели совсем. И вся эта гирлянда белых и красных цветов, все эти молодые глаза так ласково, непринужденно и приветливо смотрели на меня. Унижения не было и следа — они только приветствовали меня, чужестранца. Так две тысячи лет тому назад, может быть, слушал какой-нибудь путник, в честь которого пели девушки,— путник, который попал на их и свой праздник. Так мог стоять и мой предок. И, заколдованный песней, я видел теперь то, что скрыто от смертных. Садилось солнце, мечтательно догорал день, по золотистым небесным полям заката двигались тени, а одинокие тучки туда выше в бирюзовом небе уже вспыхнули и горели прозрачным последним огнем. И сильнее охватывало меня очарование. Только снится иногда такое состояние, какое испытывал я,— нежное, непередаваемо сильное, это состояние сна наяву. Проносились времена, или я, дальше и дальше, попав в обратное течение, уносился назад рекой времен. То небо, те поля неба, и этот круг девушек, и их песня, и я слились вместе в одно, далекое, забытое, что было когда-то и моим… Я пришел в себя и в ответ на их поклон снял свою шляпу и, от всей души, проникнутый и сам приветом, уважением и признательностью, поклонился им. Я уехал, но долго еще перед моими глазами стоял нарядный луг с толпой языческих девушек, я все слышал их песнь, и напев ее в моей душе так нежно звучал, что, право, я не запомню, захватывало ли когда-либо что-нибудь меня так сильно, как эта промелькнувшая картинка из давно забытой эпохи человеческой жизни. Картина В.И. Агеева. «Чувашский хоровод». 1971. Полный текст az.lib.ru/g/garinmih...
Автор: Сергей Кузнецов.